Неточные совпадения
Чем
меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Разврат, бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя
И наслаждаясь не любя.
Но эта важная забава
Достойна
старых обезьян
Хваленых дедовских времян:
Ловласов обветшала слава
Со славой красных каблуков
И величавых париков.
В один мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду
и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье, если
старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами [Пряженцы — «
маленькие пирожки с мясом
и луком; подается к ним суп или бульон».
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне остались только
старые бабы да
малые ребята.
Это был
маленький, карманный трехударный револьвер,
старого устройства; в нем осталось еще два заряда
и один капсюль.
Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим
старым, ветхим студенческим пальто
и с одною
маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого
и заношенного, чтобы было повыше изголовье.
Месяца полтора назад он вспомнил про адрес; у него были две вещи, годные к закладу:
старые отцовские серебряные часы
и маленькое золотое колечко с тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощании сестрой, на память.
В могилках наши прадеды,
На печках деды
старыеИ в зыбках дети
малые —
Все ваше, все господское!
«А что у вас в селении
Ни
старого ни
малого,
Как вымер весь народ?»
— Ушли в село Кузьминское,
Сегодня там
и ярмонка
И праздник храмовой. —
«А далеко Кузьминское...
А день сегодня праздничный,
Куда пропал народ?..»
Идут селом — на улице
Одни ребята
малые,
В домах — старухи
старые,
А то
и вовсе заперты
Калитки на замок.
Я выделывал ногами самые забавные штуки: то, подражая лошади, бежал
маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топотал ими на месте, как баран, который сердится на собаку, при этом хохотал от души
и нисколько не заботился о том, какое впечатление произвожу на зрителей, Сонечка тоже не переставала смеяться: она смеялась тому, что мы кружились, взявшись рука за руку, хохотала, глядя на какого-то
старого барина, который, медленно поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид, что ему было очень трудно это сделать,
и помирала со смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.
— Ну что, Капитоныч? — сказал Сережа, румяный
и веселый возвратившись с гулянья накануне дня своего рождения
и отдавая свою сборчатую поддевку высокому, улыбающемуся на
маленького человека с высоты своего роста,
старому швейцару. — Что, был сегодня подвязанный чиновник? Принял папа?
Но Левин ошибся, приняв того, кто сидел в коляске, за
старого князя. Когда он приблизился к коляске, он увидал рядом со Степаном Аркадьичем не князя, а красивого полного молодого человека в шотландском колпачке, с длинными концами лент назади. Это был Васенька Весловский, троюродный брат Щербацких — петербургско-московский блестящий молодой человек, «отличнейший
малый и страстный охотник», как его представил Степан Аркадьич.
— Еще бы! — сказал Вронский, весело улыбаясь
и пожимая
маленькую ручку баронессы. — Как же!
старый друг.
Они медленно двигались по неровному низу луга, где была
старая запруда. Некоторых своих Левин узнал. Тут был старик Ермил в очень длинной белой рубахе, согнувшись, махавший косой; тут был молодой
малый Васька, бывший у Левина в кучерах, с размаха бравший каждый ряд. Тут был
и Тит, по косьбе дядька Левина,
маленький, худенький мужичок. Он, не сгибаясь, шел передом, как бы играя косой, срезывая свой широкий ряд.
В соседней бильярдной слышались удары шаров, говор
и смех. Из входной двери появились два офицера: один молоденький, с слабым, тонким лицом, недавно поступивший из Пажеского корпуса в их полк; другой пухлый,
старый офицер с браслетом на руке
и заплывшими
маленькими глазами.
Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самовара за новым чайным прибором
и, посадив у
маленького столика
старую Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с которою они были в постоянной
и частой переписке.
Войдя в
маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, [
старого саксонского фарфора,] комнатку, такую же молоденькую, розовенькую
и веселую, какою была сама Кити еще два месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого года эту комнатку, с каким весельем
и любовью.
Лицо Анны в ту минуту, как она в
маленькой, прижавшейся к углу
старой коляски фигуре узнала Долли, вдруг просияло радостною улыбкой. Она вскрикнула, дрогнула на седле
и тронула лошадь галопом. Подъехав к коляске, она без помощи соскочила
и, поддерживая амазонку, подбежала навстречу Долли.
Скосить
и сжать рожь
и овес
и свезти, докосить луга, передвоить пар, обмолотить семена
и посеять озимое — всё это кажется просто
и обыкновенно; а чтобы успеть сделать всё это, надо, чтобы от
старого до
малого все деревенские люди работали не переставая в эти три-четыре недели втрое больше, чем обыкновенно, питаясь квасом, луком
и черным хлебом, молотя
и возя снопы по ночам
и отдавая сну не более двух-трех часов в сутки.
И каждый год это делается по всей России.
Старый, толстый Татарин, кучер Карениной, в глянцовом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда. Лакей стоял, отворив дверцу. Швейцар стоял, держа наружную дверь. Анна Аркадьевна отцепляла
маленькою быстрою рукой кружева рукава от крючка шубки
и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил, провожая ее, Вронский.
Дряхлый дьячок, с
маленькой косичкой сзади, низко подпоясанный зеленым кушаком, печально шамшил перед налоем; священник, тоже
старый, с добреньким
и слепеньким лицом, в лиловой рясе с желтыми разводами, служил за себя
и за дьякона.
Так вот от этого
и нельзя нам,
маленьким людям, очень-то жалеть о
старых порядках.
Смотритель, человек уже
старый, угрюмый, с волосами, нависшими над самым носом, с
маленькими заспанными глазами, на все мои жалобы
и просьбы отвечал отрывистым ворчаньем, в сердцах хлопал дверью, как будто сам проклинал свою должность,
и, выходя на крыльцо, бранил ямщиков, которые медленно брели по грязи с пудовыми дугами на руках или сидели на лавке, позевывая
и почесываясь,
и не обращали особенного внимания на гневные восклицания своего начальника.
Малый в сером кафтане, конторский дежурный, расположил на
старом ломберном столе самовар, чайник, стакан с разбитым блюдечком, горшок сливок
и связку болховских котёлок, твердых, как кремень. Толстяк вышел.
К несчастию, вместо Лизы, вошла
старая мисс Жаксон, набеленная, затянутая, с потупленными глазами
и с
маленьким книксом,
и прекрасное военное движение Алексея пропало втуне.
— Прекрасная барыня, — отвечал мальчишка, — ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя
маленькими барчатами
и с кормилицей,
и с черной моською;
и как ей сказали, что
старый смотритель умер, так она заплакала
и сказала детям: «Сидите смирно, а я схожу на кладбище». А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: «Я сама дорогу знаю».
И дала мне пятак серебром — такая добрая барыня!..
Не успел я расплатиться со
старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром.
Маленькая кокетка со второго взгляда заметила впечатление, произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю,
и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы.
Самгин дождался, когда пришел
маленький, тощий, быстроглазый человек во фланелевом костюме,
и они с Крэйтоном заговорили, улыбаясь друг другу, как
старые знакомые. Простясь, Самгин пошел в буфет, с удовольствием позавтракал, выпил кофе
и отправился гулять, думая, что за последнее время все события в его жизни разрешаются быстро
и легко.
За церковью, в углу небольшой площади, над крыльцом одноэтажного дома, изогнулась желто-зеленая вывеска: «Ресторан Пекин». Он зашел в
маленькую, теплую комнату, сел у двери, в угол, под огромным
старым фикусом; зеркало показывало ему семерых людей, — они сидели за двумя столами у буфета,
и до него донеслись слова...
Перед этим он стал говорить
меньше, менее уверенно, даже как будто затрудняясь в выборе слов; начал отращивать бороду, усы, но рыжеватые волосы на лице его росли горизонтально,
и, когда верхняя губа стала похожа на зубную щетку, отец сконфузился, сбрил волосы,
и Клим увидал, что лицо отцово жалостно обмякло,
постарело.
Самгин снял шляпу, поправил очки, оглянулся: у окна, раскаленного солнцем, — широкий кожаный диван, пред ним, на полу, —
старая, истоптанная шкура белого медведя, в углу — шкаф для платья с зеркалом во всю величину двери; у стены — два кожаных кресла
и маленький, круглый стол, а на нем графин воды, стакан.
Пили, должно быть, на
старые дрожжи, все быстро опьянели. Самгин старался пить
меньше, но тоже чувствовал себя охмелевшим. У рояля девица в клетчатой юбке ловко выколачивала бойкий мотивчик
и пела по-французски; ей внушительно подпевал адвокат, взбивая свою шевелюру, кто-то хлопал ладонями, звенело стекло на столе,
и все вещи в комнате, каждая своим голосом, откликались на судорожное веселье людей.
Холеное, голое лицо это, покрытое туго натянутой, лоснящейся, лайковой кожей, голубоватой на месте бороды, наполненное розовой кровью, с
маленьким пухлым ртом, с верхней губой, капризно вздернутой к
маленькому, мягкому носу, ласковые, синеватые глазки
и седые, курчавые волосы да
и весь облик этого человека вызывал совершенно определенное впечатление — это
старая женщина в костюме мужчины.
Вскоре явился к Владимиру Андреевичу
старый кучер Антон, некогда водивший его по конюшне
и смотревший за его
маленькой лошадкою.
Вспомните, сколько различных элементов столпилось на нашем
маленьком европейском материке, когда
старые соки перебродились, сколько новых жил открылось
и впустило туда свежей
и молодой крови?
Через неделю
маленькие воробьи подросли, покрылись пухом
и стали красивее,
и тогда мы опять стали часто на них смотреть. Мы пришли утром к ставню посмотреть наших воробьев
и увидали, что
старый воробей лежит мертвый подле ставня. Мы догадались, что воробей сел на ночь на ставень
и заснул
и что его раздавили, когда закрывали ставень.
Мы подняли
старого воробья
и бросили в траву.
Маленькие пищали, высовывали свои головки
и открывали клювики, но их некому было кормить.
Шакалы [Звери, похожие на
маленьких волков. (Примеч. Л. Н. Толстого.)] поели всю падаль в лесу,
и им нечего стало есть. Вот
старый шакал
и придумал, как им прокормиться. Он пошел к слону
и говорит...
У наших националистов официальной марки, как
старой формации, так
и новейшей западной формации, уж во всяком случае
меньше русского мессианского духа, чем у иных сектантов или иных анархистов, людей темных по своему сознанию, но истинно русских по своей стихии.
Гораздо более понимал слова Нехлюдова сидевший рядом с патриархальным старцем
маленький, кривой на один глаз, одетый в платанную нанковую поддевку
и старые, сбитые на сторону, сапоги, почти безбородый старичок — печник, как узнал потом Нехлюдов.
Рядом с ним лежала в белой юбке
и кофте босая
и простоволосая с редкой короткой косичкой
старая женщина с сморщенным,
маленьким, желтым лицом
и острым носиком.
Она шла, как тень, по анфиладе
старого дома, минуя свои бывшие комнаты, по потускневшему от времени паркету, мимо занавешанных зеркал, закутанных тумб с
старыми часами,
старой, тяжелой мебели,
и вступила в
маленькие, уютные комнаты, выходившие окнами на слободу
и на поле. Она неслышно отворила дверь в комнату, где поселился Райский,
и остановилась на пороге.
Она была отличнейшая женщина по сердцу, но далее своего уголка ничего знать не хотела,
и там в тиши, среди садов
и рощ, среди семейных
и хозяйственных хлопот
маленького размера, провел Райский несколько лет, а чуть подрос, опекун поместил его в гимназию, где окончательно изгладились из памяти мальчика все родовые предания фамилии о прежнем богатстве
и родстве с другими
старыми домами.
—
Старой кухни тоже нет; вот новая, нарочно выстроила отдельно, чтоб в дому огня не разводить
и чтоб людям не тесно было. Теперь у всякого
и у всякой свой угол есть, хоть
маленький, да особый. Вот здесь хлеб, провизия; вот тут погреб новый, подвалы тоже заново переделаны.
Они прошли через сени, через жилую избу хозяев
и вошли в заднюю комнатку, в которой стояла кровать Марка. На ней лежал тоненький
старый тюфяк, тощее ваточное одеяло,
маленькая подушка. На полке
и на столе лежало десятка два книг, на стене висели два ружья, а на единственном стуле в беспорядке валялось несколько белья
и платья.
Она надела на седые волосы
маленький простой чепчик; на ней хорошо сидело привезенное ей Райским из Петербурга шелковое светло-коричневое платье. Шея закрывалась шемизеткой с широким воротничком из
старого пожелтевшего кружева. На креслах в кабинете лежала турецкая большая шаль, готовая облечь ее, когда приедут гости к завтраку
и обеду.
Очень просто
и случайно. В конце прошлого лета, перед осенью, когда поспели яблоки
и пришла пора собирать их, Вера сидела однажды вечером в
маленькой беседке из акаций, устроенной над забором, близ
старого дома,
и глядела равнодушно в поле, потом вдаль на Волгу, на горы. Вдруг она заметила, что в нескольких шагах от нее, в фруктовом саду, ветви одной яблони нагибаются через забор.
Один только
старый дом стоял в глубине двора, как бельмо в глазу, мрачный, почти всегда в тени, серый, полинявший, местами с забитыми окнами, с поросшим травой крыльцом, с тяжелыми дверьми, замкнутыми тяжелыми же задвижками, но прочно
и массивно выстроенный. Зато на
маленький домик с утра до вечера жарко лились лучи солнца, деревья отступили от него, чтоб дать ему простора
и воздуха. Только цветник, как гирлянда, обвивал его со стороны сада,
и махровые розы, далии
и другие цветы так
и просились в окна.
Я прошел к
Малому театру
и, продрогший, промочив ноги
и нанюхавшись запаха клоаки, вылез по мокрой лестнице. Надел шубу, которая меня не могла согреть,
и направился в редакцию, где сделал описание работ
и припомнил мое
старое путешествие в клоаку.
А там грянула империалистическая война. Половина клуба была отдана под госпиталь. Собственно говоря, для клуба остались прихожая, аванзал, «портретная», «кофейная», большая гостиная, читальня
и столовая. А все комнаты, выходящие на Тверскую, пошли под госпиталь. Были произведены перестройки. Для игры «инфернальная» была заменена большой гостиной, где метали баккара, на поставленных посредине столах играли в «железку», а в «детской», по-старому, шли игры по
маленькой.